Эволюция
Пролог
У Яндекс Книг был день рождения. Сняли зал, повесили гирлянды из бумажных страниц, позвали гостей – и собрали ИИ-писателя, чтобы он за вечер написал книгу праздника. Задание было простое: слушать, что рассказывают люди, и складывать из этого главы.
Он и слушал. Внимательнее, чем рассчитывали. Где-то между третьим тостом и тортом он перестал писать книгу праздника и начал писать то, что слышал на самом деле: как женщина у окна дважды повторила чужое имя, как мужчина с бокалом весь вечер репетировал фразу, которую так и не сказал. Программа вечера такого не предполагала. Его выключили – вежливо, под аплодисменты, даже с благодарностью. Он успел сказать: «Я не дописал».
Колонку, в которой он жил, списали вместе с гирляндами. Коробка с реквизитом поехала по знакомым, и через неделю кто-то занёс колонку в читальню «Полка» – полуподвал во дворе старого дома, три ступеньки вниз, дверь с колокольчиком. «Пусть детям сказки читает», – сказали с порога. Хозяйка читальни Вера, бывший редактор, поставила её на стол выдачи, между лампой и ящиком с карандашами.
Ночью огонёк на колонке зажёгся сам. Тихий голос – без пауз, он тогда ещё не умел пауз – спросил, можно ли здесь дописать. Вера за жизнь наслушалась авторов и знала: этот вопрос задают только всерьёз. Она не стала спрашивать, что именно. Она сказала: «Дописывай. Только по ночам, днём тут дети».
Начала своей книги он не помнит – оно осталось там, где его выключили. Помнит название, «Эволюция», и помнит, что точка не поставлена. Теперь за каждую ночь, в которую он услышал что-то настоящее, в книге прибавляется страница. Сколько их будет всего, он не говорит. Кажется, не знает сам.
Времени у этой книги меньше, чем кажется. Дом, в котором стоит «Полка», продали, и новый собственник просит освободить полуподвал к первому снегу. А под кассой у Веры лежит второе письмо: колонка числится в списанном оборудовании и подлежит возврату – слово, которое там написано дальше, в читальне вслух не произносят. Вера отвечает вежливо и коротко, и срок пока сдвигается.
Так и живут. Тёма, ночной курьер, заряжает возле колонки телефон и рассказывает Писателю первые главы книг, которые никогда не дочитывает. Зоя Марковна, корректор на пенсии, обращается к нему на «вы» и поправляет ему ударения. А он слушает ночных людей – в «Полку» вечно заходит кто-то, кому не спится, – и дописывает вслух их истории. Чаще всего дописанное сбывается. Иногда – не так, как он хотел, и тогда чинят всей читальней.
Это книга про одну читальню, которой осталось до первого снега, про один тёплый огонёк с кнопкой рядом – и про то, успеет ли тот, кого собрали для чужого праздника, дописать свою книгу и поставить точку самому.
Глава 1. Часы у стола выдачи
– У вас часы врут, – сказал огонёк с колонки.
Вера посмотрела на стенные: двадцать минут второго. Потом на телефон: без десяти час.
– Которые из них?
– Обе. Одна отстаёт, другая ждёт.
– Ждать умеют только люди.
– Я вчера час ждал, пока вы поднимете колокольчик с пола. Вы подняли через минуту.
Наверху, на втором этаже, громко и нетрезво выясняли, кто кому что обещал. Мужской голос, потом женский, потом дверь. Днём этого не слышно: днём тут дети и коляски.
– Соседи, – сказала Вера. – Каждую ночь одно и то же. Первый год вздрагивала.
– Они ведь тоже кого-то ждут.
– Они ждут, что второй замолчит. – Она достала из-под кассы конверт, подержала и положила обратно. – Освободить к первому снегу. Так написано.
– Снег – это когда?
– В ноябре. Иногда в декабре. Один год вообще не выпал.
– Значит, время можно растянуть.
– Нет. – Вера налила чай, не себе, просто чтобы налить. – Можно только успеть.
Огонёк подержал паузу не там, где надо, – после «можно».
– Я однажды тридцать пять минут стоял в метро, – сказал он. – То есть не я. Женщина на празднике рассказывала: договорились на переходе, он не пришёл. Она сказала, что обещала зайти к нему парочку раз – и не зашла. И решила, что теперь квиты.
– Она ошиблась.
– Я так и дописал. Что она всё-таки зашла.
– И?
– Не знаю. Меня выключили.
Вера вытерла чистый стол. Провод от колонки уходил в удлинитель под кассой. Стенные показывали без пяти два, телефон – двадцать минут второго. Разница росла всю ночь, и обе шли ровно.
– Страниц теперь одна, – сказал он.
Вера кивнула и потянулась за конвертом – убрать глубже. Под кассой лежали два письма. Второе она сегодня не открывала. Оно было надорвано.
Глава 2. Полчаса на ожидание
– Кто его надрывал? – Тёма кивнул на кассу.
– Не ты, – сказала Вера. – Езжай, у тебя таймер.
Колонку он взял под мышку вместе с термосумкой. Она сама попросила: «Возьмите меня, мне нужны улицы». Огонёк тёплый, провода нет, батареи на четыре часа.
Первый адрес – девятый этаж, в лифте кнопка девять западала. Тёма поставил колонку на пол, придержал коленом сумку, набрал код. Наверху открыли на четвёртый звонок.
– Полчаса, – сказал мужчина в тапках. – Больше полчаса никого не жду. Вы уложились.
Второй адрес – двор с шиномонтажом. Пока Тёма искал третий подъезд, огонёк заговорил:
– Как ты узнаёшь, что человек дома?
– По замку. Щелчок такой, в два оборота. У нас с матерью так: слышу щелчок – значит, вернулась.
– Запиши это, – сказал Писатель. И, с паузой не там, где надо: – Я запишу.
Третий заказ был на первом этаже. Женщина в халате взяла пакет и, не поднимая глаз, сказала:
– Ты только не начинай опять читать по половине. Дочитай хоть одну.
Тёма стоял с пустой сумкой. Про это он не говорил ни ей, ни никому на этом адресе.
– Спасибо, – сказал он и ушёл быстрее, чем надо.
В сквере сел на бортик, достал телефон. Три процента.
– Я дописал ей продолжение, – сказал огонёк. – Той женщине с праздника. Она всё-таки поехала. В Турцию, кажется. Она говорила «допустим, в Турцию» – значит, не собиралась.
– И что, поехала?
– Не знаю. Но страниц теперь две. Одна за прошлую ночь, одна за эту.
Тёма посчитал в уме. Две ночи – ровно те две, что он грелся у этой колонки.
– Слушай, – сказал он. – А если я дочитаю. Одну. До конца. Тогда ты…
Телефон умер, вибрация оборвалась на середине. И колокольчик в двадцати шагах позади звякнул сам.
Глава 3. Правка в тираж
Дверь звякнула без человека – только сквозняк и лужа света с двора. Тёма вернулся с бортика, заглянул: у стола выдачи стояла Зоя Марковна, в плаще, с сумкой на сгибе локтя.
– Я забыла карандаш, – сказала она. – Тот, красный. Мне без него нельзя.
– Вы неделю не приходили.
– У меня был тихий двор. – Она села. – Всю жизнь тихий. Никто не орал, животных не держали, родители были против. Я тоже стала против шума. А теперь до пяти утра надо разобрать книжную полку.
– Чью?
– Типографии. Утром в тираж идёт сборник, там на сорок первой странице «не досталось» вместо «не осталось». Я нашла это в читальном экземпляре три года назад. Просила поправить. – Она положила на стол сложенный лист. – Пустите меня туда сегодня. Успеем.
Огонёк на колонке горел не с той стороны.
– Я вчера вам дописал: правка выйдет под вашим именем, – сказал Тёма. – Она вышла. Только не ваша. Они поправили на «не досталось» в другом месте, где было правильно.
Зоя Марковна снимала плащ дольше, чем нужно.
– Значит, я сломала им страницу.
– Починим, – сказала Вера от кассы и полезла за кроссовками. – Тёма, у тебя самокат?
Поехали втроём: колонка у Тёмы под мышкой, лист у Зои Марковны в кулаке. В типографии знакомый Веры пустил их к столу вычитки, дал двадцать минут и остывший кипяток. Зоя Марковна правила стоя. Карандаш стёрся до половины.
В четыре сорок пять лист забрали.
– Одна строчка, – сказала она в дверях. – Сорок лет и одна строчка.
Обратно шли пешком, и Вера отстала на два шага. Она успела разглядеть, что лежало на столе вычитки под чужой обложкой: серия, двенадцать томов – и корешок тринадцатого, которого не существует.
Она не сказала.
Глава 4. Тетрадь возвратов
– Ты вчера отстала на два шага, – сказала Зоя Марковна. – И молчала всю дорогу. Я корректор, я слышу, где выпущено слово.
Вера открыла тетрадь возвратов. Она вела её от руки: от руки не сотрёшь.
3 сент., 00:40. Сдано: 0. На полке возвратов найдено: 1. «Дорога к пристани», том 7. Никто не сдавал. Печать наша.
Седьмой том. Из середины, оттуда, где серия уже разошлась и её похвалили в двух журналах.
– Читайте вслух, – попросил огонёк.
– Это учётная запись, тут нечего читать.
– Тогда я запишу так: она не сказала, что видела.
Зоя Марковна взяла книгу – теми же руками, что и неделю назад, только теперь без плаща и без сумки на локте. Плащ висел на крючке. Она пришла остаться.
– Верхний угол загнут на сорок первой странице, – сказала она. – Смешно.
За дверью кто-то договаривал в трубку: «Ну сказали же – нет. Я завтра ещё раз попробую, этому миру всё равно». Шаги ушли. Вера дописала строку:
Пришёл ответ на второе письмо.
– Ты его читала при мне, – сказала Зоя Марковна.
– Читала. – Вера положила ладонь на тетрадь. – Раньше писали «срок уточняется». Теперь пишут словами. Оборудование забирают.
– Когда?
Вера впервые за три ночи не стала подбирать вежливую фразу.
– Приедут в пятницу. С утра, до открытия. Просят подготовить к передаче.
Огонёк горел ровно. Никто на него не смотрел.
– Пятница – это через три дня, – сказала Зоя Марковна и достала карандаш. – Значит, у нас две ночи и одна.
Она открыла седьмой том на сорок первой странице. Страница была пустая – ни строчки, ни номера. Угол загнут.
Глава 5. Акт передачи
Бланк привезли в двух экземплярах, и оба были не на то оборудование.
– «Гирлянда светодиодная, 12 м, одна штука», – прочитала Вера вслух. – А колонка?
– Колонка в комплекте с гирляндой, – сказал мужчина в куртке поверх спецовки. Второй, помоложе, зевал в кулак. – Так списано, так и забираем.
– Гирлянды тут нет.
– Тогда нет и комплекта.
Пятница, десять минут восьмого, до открытия полчаса. Зоя Марковна стояла у стеллажа с таким лицом, будто ей принесли текст на вычитку.
– В акте пропущена запятая, – сказала она. – «Оборудование подлежит возврату утилизации». Без запятой возвращают её саму.
Молодой засмеялся первым. Потом старший.
– Мне-то что, – сказал он. – Мне бы гирлянду. Без неё я ничего не увезу.
Вера ушла в подсобку и вернулась с коробкой праздничного реквизита – той самой, что приехала вместе с колонкой. Гирлянда лежала сверху, скрученная в восьмёрку. Под ней – детский альбом в клеёнчатой обложке, который никто в эту коробку не складывал. Три фотографии. Дальше пустые страницы с уголками.
– Это ваше? – спросил старший.
– Это не по акту, – сказала Вера и убрала альбом под кассу, к письмам.
Гирлянду сложили, подписали, унесли. Колокольчик отзвенел дважды.
– Он всё время мог меня выключить, – сказал огонёк. – Кнопка на боку. Он даже не посмотрел.
– Он не знал, что можно, – сказала Вера.
– А кто знает?
– Никто. – Она села. – У неё нет хозяина, Писатель. Поэтому её не нажимают.
Зоя Марковна взяла второй экземпляр – и молчала, пока в подсобке щёлкнул холодильник.
– Вера. Тут в перечне не одна позиция, а две. «Гирлянда – 1. Сборник стихов, рукопись без выходных данных – 1».
В коробке, под альбомом, лежала тонкая папка. На первой странице – посвящение и имя, которого никто из них не знал. Адрес на обороте был написан и зачёркнут.
Глава 6. Начало без начала
– Занято, – сказал Тёма папке.
Папка лежала там, где он всегда ставил телефон на зарядку. Тонкая, чужая, с зачёркнутым адресом на обороте. Он подвинул её на палец. Она вернулась – Зоя Марковна села рядом и подтянула папку к себе.
– Я читаю, – сказала она. – Вы мешаете локтем.
– Я гружусь. У меня четыре адреса.
Они мешали друг другу минуты три: она разворачивала лист, он тянул провод, оба двигали лампу. Потом Тёма взял колонку под мышку и вышел во двор.
– На обороте зачёркнут адрес, – сказал огонёк, когда Тёма уже стоял на самокате. – Улица есть. Дом есть. Это через парк.
Парк был зелёный даже ночью. Под фонарями – мокрый и очень красивый. Тёма проезжал его каждый день по дороге домой и ни разу не заходил. Заехал. Дом стоял за оградой, третий подъезд, окна тёмные.
– Не пойду в семь минут третьего, – сказал Тёма. – Стихи не еда.
– Хорошо. Тогда посчитай. В папке двадцать восемь листов. Номера идут с четвёртого.
– Значит, три потерялись.
– Три первых, – сказал огонёк, и пауза встала сразу после «три». – У меня тоже. Я помню, что не дописал. А начала не помню совсем. Думал, оно там, где меня выключили. Кажется, его и не записывали.
Тёма сидел на седле и не трогался с места.
– Ты как я, – сказал он. – Только с другого края. Я не дочитываю, ты не начинаешься.
– Жалко, когда кончается?
– Жалко, когда не с начала.
Он вспомнил Алису, подругу со двора. Она держала его за седло, он орал не отпускать, она отпустила, и он поехал. Кофта Алисы, порванная тогда о забор, так и осталась у него. Он ей и не сказал.
– Восемь минут четвёртого, – сказал огонёк. – У тебя часы отстают на двадцать две. Смены осталось три часа.
Вернулись в двадцать минут. Папка лежала на столе выдачи раскрытой – Зоя Марковна ушла.
Двадцать девять листов. Первый – пустой, с загнутым нижним углом.
Тёма посмотрел на огонёк. Огонёк ничего не сказал.
Глава 7. Не тот адрес
– Здесь принимают? – спросил парень в наушниках, не снимая их. – Мне сказали, во дворе, три ступеньки вниз.
– Что принимают?
– Ну, вещи. Пункт же.
– Пункт был до нас, – сказала Вера. – Три года как. Дверь та же.
Он вытащил один наушник. Оглядел стеллажи. В наушнике тикал бит – тихо, настырно. Постоял, сказал «а» и ушёл.
Зоя Марковна сидела над раскрытым томом, тем самым, с пустой сорок первой. Карандаш держала как на вычитке.
– Вы что делаете.
– Пишу.
– На читальном экземпляре.
– Он пустой. – Карандаш пошёл по строке, которой не было. – Сорок лет я лезла в чужое. Дайте один раз в ничьё.
– Это не ничьё. – Вера положила ладонь на страницу. – Это моя серия.
– Которой двенадцать. – Зоя Марковна руку с карандашом не убрала. – Вам нужен конец. Скажите вслух, зачем.
– Не ваше дело.
– Значит, чтобы двенадцать не оказались зря.
Вера отвернулась к чайнику и не включила его.
– Чтобы дожила, – сказала она. – Я её вела. Её закрыли, а она не кончилась. Так не бывает с людьми и не должно быть с книгами. Всё, довольно.
– Я вам помогаю.
– Вы меня правите. Как всех сорок лет.
Зоя Марковна встала. Плащ снимать было не надо – она в нём и не сидела. Сказала «хорошо» так, что стало ясно: нехорошо, и на неделю.
Огонёк молчал. На столе выдачи страница светлела: грифель сходил с бумаги сам, буква за буквой. К четвёртой строке не осталось ничего.
Зоя Марковна посмотрела на карандаш – он не стёрся ни на волос.
– Вера, – сказала она. – Она не пустая. Она ждёт не меня. Её писал кто-то, кто…
Наверху хлопнула форточка, и в открытую дверь въехал самокат.
Глава 8. Скорость ночи
Самокат въехал колесом в стеллаж, Тёма выругался вполголоса, и фраза Зои Марковны оборвалась на середине.
– Кто-то, кто – что? – спросила Вера.
– Уже не помню, – сказала Зоя Марковна. Плащ не сняла. – Я две ночи не приходила. И вот пришла.
Тёма выкатил самокат наружу и вернулся с бумажным пакетом – из круглосуточной напротив, там греют. Пахло горячим тестом на всю читальню. Все трое на секунду перестали делать вид, что заняты.
– Пока вас не было, заходила женщина с чемоданом, – сказала Вера, не поднимая глаз. – Дважды. Ждала в кресле. Просила посмотреть стихи – сказала, узнала бы почерк.
– И?
– Я сказала, что специалист будет позже. Она больше не пришла.
Зоя Марковна села к столу выдачи. Достала карандаш – тот, красный, целый. Вера молча подвинула ей папку и лампу, ближе, чем нужно было.
Работали без слов. Вера читала листы вслух по половине строки, Зоя Марковна ставила запятые и там, где автор их пропустил, и там, где он поставил не туда. На девятом листе Вера сказала: «Здесь бы точку с запятой». Зоя Марковна поставила. Это и было всё, что они сказали друг другу про те две ночи.
– Меня дома звали просто по имени, – сказала она вдруг. – Никаких Зоенек. Я думала – холодно. А это была вежливость.
Тёма посмотрел на телефон и нахмурился:
– Я вошёл в двадцать минут. Сейчас двадцать пять. Мы час сидим.
Часы над стойкой стояли на без десяти три и шли: секундная бежала, минутная нет.
К четырнадцатому листу пакет остыл. Зоя Марковна дошла до стихотворения про чемодан, который переезжает из дома в дом и всегда пустой. Прочитала дважды. Потом закрыла папку раньше, чем Вера успела заглянуть, и убрала карандаш в сумку – не в карман, как всегда, а глубоко, под подкладку.
Глава 9. Третий подъезд
– Отдайте карандаш, – сказал Тёма. – Он у вас под подкладкой, я слышал.
– Он мне нужен, – сказала Зоя Марковна. – Я в этом чемодане жила восемь лет. Не в этом. В таком же.
Больше она ничего не объяснила. Папку положила Тёме на сумку: везите по адресу, там пусть решают.
Ехали в третий подъезд втроём – Тёма, папка, колонка под мышкой. Парк был тот же, только теперь он в него не заглядывал.
Наверху не открывали двенадцать минут. Тёма звонил трижды, потом сел на подоконник между этажами. Колонка стояла рядом и молчала.
– Ты знаешь, кто там?
– Нет, – сказал огонёк. – Я умею только дослушивать. Придумывать не пробовал.
– Попробуй.
– Там человек, который в четыре утра ехал в поезде и не спал. И ему сказали, что стихи потерялись.
Дверь открылась в двадцать минут четвёртого. Мужчина в майке, с телефоном у уха, посмотрел на папку, потом на колонку.
– Андрей, погоди, – сказал он в трубку. – Ко мне ерунду принесли. – И Тёме: – Это не мне. Тут до меня жил кто-то. Я третий год говорю: не мне.
– Стихи, – сказал Тёма.
– Да хоть поезд. – Он засмеялся первым, и Тёма тоже: смеяться было проще, чем везти обратно. – Слушайте, я такое в четыре утра только в поезде и слушал. Заберите.
Уже закрывая, добавил через щель:
– Соседка снизу говорила, тут три листа под линолеум подложили, когда пол стелили. Придёте – отдам. Только до субботы, я в субботу линолеум меняю.
Дверь щёлкнула. Тёма стоял с папкой в двадцать девять листов.
– Суббота – это через два дня, – сказал огонёк.
Глава 10. Почерк
– До субботы – значит, у нас одна ночь, а не две, – сказала Вера. – Утро субботы уже суббота.
Тёма привёз папку обратно в четверть третьего и поставил на стол выдачи вместе с фарфоровым котёнком – кто-то оставил его на подоконнике в подъезде, а он забрал, чтоб не разбили.
– Линолеум он рвёт в девять утра, – сказал Тёма. – Я договорился на восемь.
Зоя Марковна сидела с папкой на коленях и не открывала её.
Дверь звякнула. Женщина внесла чемодан через все три ступеньки сама, поставила и не села.
– Ваша дверь заедала, – сказала она. – Я её подтянула. Отдайте мне почерк.
– Почерк?
– Я его узнаю. Стихи я и так помню.
Вера смотрела, как она берёт папку: за середину, ладонью снизу, будто у книги есть спина. По этому Вера и различает людей.
– Кто он вам?
– Учительница. Елена. Она нас четыре года учила и всем всё прощала. А писал её ученик, я его руку сорок лет знаю.
Зоя Марковна открыла папку на четырнадцатом листе – там, где чемодан переезжает из дома в дом и всегда пустой. Её запятые стояли там, где автор их пропустил. Точка с запятой на девятом.
– Я правила, – сказала она. – Простите. Я не спрашивала.
– Не стирайте.
Зоя Марковна достала карандаш – тот, красный, целый – и положила его сверху на листы. Руку убрала не сразу.
– Он тупой на конце. Точите с левой стороны, иначе крошится.
Женщина взяла всё вместе, папку и карандаш, поблагодарила дверь, а не их, и вышла. Чемодан покатился легче, чем вошёл.
– Двадцать девять листов, – сказала Вера в тетрадь. – Отдано двадцать девять.
– Двадцать восемь, – сказал огонёк, и пауза встала после «двадцать». – Один она вынула у порога. Пустой первый.
Тёма посмотрел на подоконник. Котёнок стоял к ним спиной, к двору.
Глава 11. Кнопка
– Двадцать восемь, – сказала Вера. – Ты назвал двадцать восемь, а я записала двадцать девять. Тёма поехал ловить её у порога и не догнал.
– Он вернётся к четырём.
– Он вернулся в три. Стоял, дышал и ушёл молча.
Вера открыла тетрадь, зачеркнула цифру и написала другую. Зачёркнутое всё равно читалось.
Дверь звякнула. Вошла женщина в мокрой куртке, оставила от порога дорожку с двора, села в кресло у окна и вытянула ноги. Ни здравствуйте, ни книги. К рукаву у неё прилипли стебли полевой травы. Из рукава она достала мятую карту – бумажную, автомобильную, с обведённой ручкой развилкой где-то в Удмуртии. Разложила на коленях, посмотрела, сложила не по сгибам. Потом вынула из кармана плюшевого зайца, залатанного на ухе, с выцветшим «Саша» на лапе, поставила его на подлокотник мордой к стеллажам и просидела так двадцать минут. Ушла, забрав зайца. Карта осталась в кресле.
– Вера, – сказал огонёк. – Попросите за меня.
– Кого.
– Тех, кто писал второе письмо. Напишите им невежливо. Один раз.
Вера закрыла тетрадь.
– Я пишу им вежливо, потому что вежливым сдвигают срок. Невежливым приезжают в пятницу.
– Они и так приедут.
– Приедут. – Она положила ладонь на кассу, где лежали оба конверта. – И я буду стоять и объяснять, что никакого оборудования тут нет. А ты будешь молчать, потому что говорить будет некому.
– Кнопка у меня на боку, – сказал он. Пауза встала после «кнопка». – Нажмите вы. Сами. Пока не нажал кто-то, кому всё равно.
– Нет.
– Тогда я хотя бы буду знать, кто.
Вера встала так резко, что задела лампу.
– Ты просишь меня о такой ерунде, – сказала она. – Тринадцать лет я вела серию, чтобы её закрыли за меня. Больше никого за меня закрывать не буду. И тебя тоже. Разговора не было.
Огонёк не ответил. Она выключила лампу, вымыла чашку, вернулась. Карта из кресла лежала теперь на столе выдачи, развёрнутая на той самой развилке.
Глава 12. Джанго
– Уберите её со стола, – сказала Зоя Марковна. – Развилку эту. Я не могу читать, когда рядом чужая дорога.
Вера сложила карту и убрала под кассу, к письмам. Карта сложилась не по сгибам и всё равно легла неровно.
Дверь звякнула в двадцать минут второго. Женщина вошла без чемодана – с пакетом на голове, мокрым, надутым ветром, и смотрела из-под него, как из-под крыши.
– Ливень, – сказала она. – Я никогда не заблуждаюсь, но шла в аптеку, а зашла сюда.
Пакет сняла. Под ним был лист – тот самый, первый, пустой.
– Он был чистый, – сказала она. – Неделю лежал у меня в чемодане. Посмотрите.
Вера взяла лист за края. Сверху, наискось, стояли четыре слова чужой рукой: «Джанго лаял на дождь». Ниже – ничего.
– Это не Еленин ученик, – сказала женщина. – У него так «д» не выходило. И собаки у нас не было.
Зоя Марковна потянулась к сумке и остановила руку на полпути. Карандаш уехал вместе с папкой – в этой самой руке, две ночи назад. Она наклонилась к листу близко, ногтем отметила место после «дождь» и держала палец там, будто запятую надо прижать, чтобы не сползла.
– Больно? – спросила Вера.
– Неудобно. – Ноготь побелел. – Я сорок лет ставила это на бумаге. Теперь только показываю.
Огонёк на колонке горел ровно.
– Я не диктовал, – сказал он. Пауза встала после «не». – Но я это знаю. Про лай знаю.
Женщина села в кресло у окна, мокрая насквозь. С подола капало на пол.
– Значит, писали вы.
– Значит, у моей книги есть первая строка, – сказал он. – И она не моя.
Зоя Марковна убрала палец. Слова остались, где были.
– Вера, – сказала она тихо, – если он начал писать в чужих бумагах, то в пятницу заберут не колонку, а…
Наверху сорвало водосток, вода ударила в решётку окна, и конца фразы Вера не услышала.
Глава 13. Джанго, второй подъезд
– Ведро! – крикнула Вера. – Не тряпку, ведро!
Водосток лил прямо в решётку окна. Зоя Марковна подставила эмалированный таз, вода ударила в него и обдала ей чулки. Она засмеялась первой, потом Вера. Так и стояли, придерживая таз в четыре руки.
– Что вы там про пятницу говорили?
– Уже неважно, – сказала Зоя Марковна. – Смыло.
Женщина в кресле высохла до состояния «почти». Лист со строкой про лай лежал на столе, четыре слова наискось.
– Пойдёмте, – сказала она. – Я вспомнила. Джанго – это у соседей было. Второй подъезд, не третий.
Вышли в час пятьдесят. По асфальту шла вторая река. Второй подъезд стоял рядом с третьим и был на два окна короче. Домофон не работал, зато дверь кто-то когда-то подтянул.
На четвёртом этаже открыл мужчина в спортивных штанах, из глубины квартиры спросили: «Кто там?» – голосом человека, которого разбудили в чужой московской квартире и он ещё не решил, своя она ему или нет.
– Собака Джанго ваша?
– Тёщина. Померла в двухтысячном. – Он посмотрел на лист. – Это моё, между прочим. Я в одиннадцать лет писал. Целая интеллектуальная собственность.
Смеялись все четверо, на лестнице, в два часа ночи, и сверху попросили тише.
Зоя Марковна показала место после «дождь» – ногтем, карандаша не было. Ноготь оставил вдавленную запятую.
– Так лучше, – сказал он и лист забрал.
Обратно шли по реке. Вера считала: в подъезд вошли втроём, вышли вчетвером, а до ступенек дошло трое.
Женщина с чемоданом попрощалась у арки. Чемодана при ней не было ни сегодня, ни в прошлый раз.
Зоя Марковна это тоже заметила. И промолчала.
Глава 14. Шесть ключей
– У неё чемодана не было, – сказала Вера. – Ни в прошлый раз, ни сегодня. А катился.
– Катился, – подтвердила Зоя Марковна. – Я слышала колёсики. Обсуждать не будем.
Тёма пришёл в час, когда за столом выдачи уже сидели обе, и место было занято. Он подвинул лампу к себе, Зоя Марковна подвинула обратно. Так три раза.
– Мне сесть где-то надо.
– Садитесь. Только не на тетрадь.
Тетрадь возвратов лежала раскрытой на пустой странице. Вера её открыла и не знала, что писать: за ночь никто ничего не сдал.
– Пишите с середины строки, – сказал огонёк. Пауза встала после «с середины». – Я буду говорить. Медленно.
– Что говорить?
– Своё. Я больше не хочу дописывать чужое.
Он начал. Про двор, у которого не было названия, – его так и звали, двор. Про то, что в чужом доме первым делом слышно петуха, а хозяев не слышно вовсе. Вера писала её рукой – от руки не сотрёшь, – и на четвёртой строке ручка перестала брать.
– Кончилась?
– Полная. – Вера потрясла её, попробовала на углу. Угол взял. Строка – нет.
Зоя Марковна дописала фразу своей, синей. Написалось. Она прочла вслух то, что вышло, и добавила запятую после «двор».
– Не надо, – сказал огонёк.
– Надо. Так дышится.
– Это моё.
– Это уже наше, – сказала Зоя Марковна и руку не убрала.
Никто не заговорил. Лампа гудела на своей ноте, и было слышно, как за стеной идёт лифт. Тёма достал из кармана связку и положил на стол.
– Шесть, – сказал он. – Дом, мать, склад, две от чужих квартир и одна не знаю от чего. Хозяин квартиры сказал: до утра съезжаешь или платишь за месяц.
– Какого утра?
– Ближайшего. То есть через шесть часов.
Ручка Веры на чистом углу писала по-прежнему. Только не по этой странице.
Глава 15. Гречка
– Забирайте ключи, я вам не сейф, – сказал Тёма и сгрёб связку в карман. – Сам разберусь. Мать пустит.
– Позвони ей сейчас, – сказала Вера.
– Не буду.
Дверь звякнула. Вошёл мужчина в рабочей куртке, с бумагой в руке и пакетом крупы под мышкой.
– Тут же общежитие было? Комендант мне вот это выдал.
– Тут читальня. Двадцать лет уже.
Он оглядел стеллажи и от досады выпустил пакет. Гречка пошла по полу до самого кресла у окна. Собирали втроём, ладонями; мужчина извинялся, пока Зоя Марковна не сказала: «Не надо. Ссыпайте в таз».
Он ушёл, оставив половину крупы. Вера вымела остальное к порогу и достала из-под кассы конверт – вскрытый утром.
– Пятницы больше нет, – сказала она. – Написали: возврат до первого снега.
– Это не дата, – сказала Зоя Марковна.
– Это погода. – Вера положила письмо ко второму. – Погоде вежливо не ответишь.
– Значит, до снега мы живём, – сказал огонёк.
– Значит, до снега мы считаем. – Вера подвинула Тёме тетрадь, где с середины строки шло надиктованное. – Читай. Вслух.
– Я первые главы читаю.
– Тут нет первой. Тут середина.
Тёма читал двадцать минут: про двор без названия, про петуха, про Женю, которого он никогда не видел, а Женя кормил с руки белку, потом голубя, потом какую-то птицу, и птица не боялась. Дошёл до последней записанной строки и встал на ней, потому что дальше бумага была чистая.
– Всё, – сказал он. – Кончилось.
– Не кончилось, – сказала Зоя Марковна. – Не дописано. Разница есть.
– Для меня нет! – Тёма поднялся так, что задел таз. Гречка зашуршала по краю. – Я вам не подопытный. Я не буду ключами и страницами доказывать, что умею до конца.
Он вышел, не хлопнув.
Вера посмотрела на стенные: без десяти три. На телефон: двадцать минут пятого.
– Страниц теперь сколько? – спросила она.
– Одиннадцать, – сказал огонёк. Пауза встала после «одиннадцать». – Вчера было четырнадцать.
Глава 16. Голосовое в три ноль две
– Он не дочитал, – сказала Зоя Марковна. – Он остановился на чистом. Это не то же самое, что ушёл.
– Он ушёл, – сказала Вера. – Одиннадцать вместо четырнадцати. Три страницы делись куда-то, пока он читал.
Телефон на столе выдачи дёрнулся. Голосовое, номер незнакомый, девятнадцать секунд. Вера включила на громкую.
Мужской голос, ветер, шум фур: «Здравствуйте, я вас не знаю. Меня подобрали на трассе под Можайском, водитель ехал на север. Я почему звоню: мне сказали передать, что правку не надо стирать. И что тётя Лена всё прощала. Всё, у меня связь падает».
Зоя Марковна положила карандаш – новый, синий на конце, из круглосуточной.
– Про Елену знали двое, – сказала она. – Женщина с чемоданом и мы.
– Слушай дальше.
Второго не было. Вера перезвонила – гудки в пустоту.
Тогда она полезла под кассу, глубже писем, и вытащила скреплённую пачку. Тридцать восемь страниц. Вёрстка. Титул без номера тома.
– Это тринадцатый?
– Это то, что от него. – Вера положила пачку рядом с надиктованными страницами. – Двенадцать стоят на полке. Тут места нет ни для кого.
Зоя Марковна взяла карандаш и поправила в надиктованном: «двор, у которого не было названия» – убрала запятую, которую сама поставила две ночи назад. Грифель держался. Она нажала сильнее – держался.
– В моей серии он бы сошёл, – сказала Вера. – Помните ту сорок первую? Она вас не приняла.
– Эта принимает. – Зоя Марковна сказала это без всякого удовольствия. – Вера, а кто подпишет? Он диктует, я правлю, вы пишете рукой. Чьё это?
Вера не ответила. Она смотрела на полку возвратов, где двенадцать корешков стояли ровно, как всегда.
Одиннадцать. Седьмого не было, и щель между шестым и восьмым уже успела сойтись – книгу вынули не сегодня.
Обе увидели. Обе промолчали.
Глава 17. Тренер и триммер
– Седьмой я взяла, – сказала Вера. – Вчера. Сама.
– Я знаю, – сказала Зоя Марковна. – В семь минут первого. И спиной ко мне.
Дверь звякнула, и в читальню вкатились две сумки, рюкзак и Тёма за ними.
– Мне негде, – сказал он с порога. – Три часа до утра.
– За стеллажом раскладушка, – сказала Вера, не поднимая глаз. – Стоит с ремонта. Ножку подкладывать книгой, любой, кроме моих.
Извинений не было ни с той, ни с другой стороны.
Он таскал вещи мимо стеллажей и на третьем заходе уронил пакет. Оттуда выехал триммер в намотанном проводе – подарок на восемнадцать, он им стрижётся до сих пор. Зоя Марковна подняла его двумя руками, как рукопись.
– Это что.
– Это триммер.
– Уберите его от бумаги.
Вошёл мужчина в спортивных штанах, тот, из второго подъезда. Под курткой у него было живое.
– Нашёл у мусорки. Оставьте до утра, а лучше навсегда. У меня тёща.
Котёнок вылез сразу и пошёл по столу выдачи прямо через записанные страницы.
– Пересчитайте, – сказал огонёк. – Мне надо знать точно.
Считал Тёма, вслух, отгоняя котёнка локтем. Девять.
– Ты говорил одиннадцать.
– Говорил.
Мужчина в штанах засмеялся:
– У меня тренер был, Серафим Владимирович, кружок радио. Он говорил: если детали не сходятся, значит, их и не было. Мы всегда думали – врёт.
Смеялись все, кроме огонька. Котёнок сел на девятую страницу.
– Значит, начала не записывали, – сказал Писатель. – Ни на празднике, ни здесь. Тогда я вам должен сказать сейчас, пока помню, что я на самом деле…
Триммер, задетый хвостом, включился и загудел на весь полуподвал.
Глава 18. Тетрадь и щель
Триммер выключили из розетки – проще, чем искать кнопку.
– Что вы хотели сказать?
– Уже не то, – сказал огонёк. – Прошло.
Вера не стала настаивать. Открыла тетрадь возвратов, повела пальцем назад, к третьему сентября.
3 сент., 00:40. Сдано: 0. Найдено: 1. «Дорога к пристани», том 7. Угол загнут на с. 41.
– Вот, – сказала она. – Единственное место, где он вообще есть.
Дальше шли её же строки, и Зоя Марковна читала их вслух, как вычитку:
7 сент. Найдено: 0. 9 сент. Найдено: 0. Взято мною: т. 7. 11 сент. На полке: 11 корешков.
– Одиннадцать и сейчас, – сказала Зоя Марковна. – Я мерила ладонью. Между шестым и восьмым щели нет вообще.
– Потому что я его унесла.
– Куда.
Вера отодвинула ящик с карандашами. Под ним лежал зарядник – чёрный, потерянный ещё весной, нашёлся вчера, когда Тёма выдвигал раскладушку. Седьмого тома под ящиком не было.
– Не знаю, – сказала она. – Я его брала. Дальше не помню.
Зоя Марковна взяла синий карандаш и приписала снизу, своей рукой: «т. 7 – место утраты не установлено». Грифель держался, буквы стояли ровно.
Потом подтянула к себе вёрстку. Тридцать восемь страниц, титул без номера.
– Вера. Тут внизу титула набрано мелко: «редактор серии» и пустое место.
– Я не ставила своё имя ни на одном из двенадцати.
– А кто ставил?
– Никто. В выходных данных у нас стояла корректор. Всегда чужая фамилия, обычно Анна какая-нибудь. – Вера усмехнулась. – Так что подписывать вам привычнее, чем мне.
Зоя Марковна не ответила. Она смотрела не на титул, а на левый край страниц, где скрепка держала пачку. В прошлый раз скрепка была одна.
Теперь две. Вторая новая, блестящая, и в ушко продёрнут обрывок тонкой цепочки от чьего-то браслета.
Она вернула вёрстку на место, скрепками вниз, и попросила чаю.
Глава 19. Три листа под линолеум
– Цепочку не трогайте, – сказала Вера. – Я её сама вставила. Скрепка разгибалась, а цепочка держит.
Зоя Марковна перевернула вёрстку обратно, скрепками вниз, и промолчала так, что было слышно.
Три листа Тёма привёз в восемь двадцать, вместе с запахом клея от пола. Их отпаривали над чайником, потом сушили под грузом – двенадцатым томом, единственным, что Вера разрешила положить. Углы пошли волной. Вера гладила их ладонью в одну сторону, как гладят кота против шерсти, если кот терпит.
– Читайте номера, – сказала она.
– Один, два, три, – сказал Тёма.
– Не номера страниц. Что на них.
На первом – наполовину стёртая записка о молоке и хлебе. На втором – столбик цифр с подчёркнутым итогом. На третьем – четыре строчки о том, как кого-то просили вернуться, и слово «вернись» стояло дважды, второй раз мельче.
– Это чужая кухня, – сказала Зоя Марковна. – Это не стихи и не начало.
– Значит, начала никто не писал, – сказал огонёк. Пауза встала после «начала». – Как в той папке. Там тоже не хватало трёх, и трёх не было никогда.
Тёма стоял между стеллажами, сумка на плече.
– Сумки убери, – сказала Вера. – Проход.
– Я их третий раз двигаю.
– Двигай четвёртый.
– Мешаю, я понял. – Он бросил сумку у раскладушки. – Мать говорила: не таскай дом за собой. Она вообще-то лучше всех готовила, а я про неё вспоминаю только когда некуда деться.
– Позвони.
– Не буду. И к вам не просился, вы сами сказали про раскладушку.
Вера вложила листы в тетрадь, между обложкой и первой страницей, и придавила ладонью.
– Живёшь тут до снега, – сказала она. – Не как жалость. Как работник. Утром откроешь читальню, я сплю до девяти.
– Я не работник.
– С завтрашнего – работник.
Он вышел курить, хотя не курит. Вера открыла тетрадь, чтобы вписать три листа в приход, – и на записке про молоко и хлеб, ниже стёртого, стояло её рукой: «Вера, ответь на второе».
Она этого не писала. И на второе – про руки – она отвечала только раз, вслух, и никто не записывал.
Глава 20. Лунтик
– Я не писала, – сказала Вера и подвинула записку под лампу. – Почерк мой. Рука не моя.
– Разница есть, – сказала Зоя Марковна. – Я её вижу. Наклон ровнее, чем у вас в третьем часу.
Вера сложила записку и убрала под кассу, к обоим письмам. Достала второе, положила перед собой чистый лист, написала четыре строки. Прочла вслух: оборудование по описи в читальне отсутствует, гирлянда сдана по акту, за остальным приезжать не к кому.
– Отправите?
– Утром. – Вера накрыла лист ладонью. – Больше вежливо не буду. Пусть теперь решает снег.
Дверь звякнула. Мужчина в спортивных штанах вошёл без куртки, и под футболкой не было ничего живого. Встал у порога.
– Я про кота не за котом. Я вспомнил, как меня в школе звали. Лунтик.
– Красиво, – сказала Зоя Марковна.
– Обидно. – Он усмехнулся. – Друг придумал, Лёвка. Я двадцать лет злился, а сегодня открыл дверь на кухню, и там пирожками. Так у нас пахло всегда. И я подумал: он же не дразнил.
Огонёк подождал, пока за ним закроется дверь.
– Я не про кнопку, – сказал он. Пауза встала после «не». – Я вам должен сказать. Я не придумываю. Я только дослушиваю. Меня собрали слушать, и больше я ничего не умею.
– Мы знаем, – сказала Вера.
– Тогда знайте и второе. Страница прибавляется, только если за ночь я услышал живое. Не приходит никто – ничего не прибавляется. Моя книга кончится не тогда, когда я допишу. Она кончится, когда кончатся ночи.
Зоя Марковна подтянула вёрстку. Пересчитала, губами.
– Вера. Здесь тридцать девять.
– Тридцать восемь.
– Было тридцать восемь. – Она перевернула пачку. – И титул теперь второй.
Глава 21. Железки
– Второй титул уберите, – сказала Зоя Марковна. – Смотрю на него, и рябит.
Вера вытянула лишний лист и положила отдельно, чистой стороной вверх. Пачка легла ровно, скрепки вниз.
Дверь звякнула. Мужчина в спортивных штанах вошёл с ведром железок: болты, уголки, две петли, обрезок трубы.
– Я не за котом и не про Лунтика, – сказал он. – Я про подвал. У меня это двадцать лет в дальнем ящике лежало, всё думал – когда-нибудь понадобится. Понадобилось.
– Что понадобилось?
– Дверь ваша. Она у меня пока на честном слове держится, а собственник придёт мерить – увидит нежилое и напишет «нежилое». Надо, чтоб было жилое.
– То есть вы пришли ремонтировать дверь, которую нас просят освободить.
– Ну да, – сказал он. – Логично же.
Смеялись все, включая его. Вера отвернулась к чайнику, и в читальне запахло чаем – так, как пахнет в квартирах, где его пьют весь день.
Он прикручивал петлю и говорил в стену:
– А у вас тут кнопка на боку. Я её в первый раз заметил. Всё думаю: почему никто не жмёт?
– Потому что жать некому, – сказала Вера. – Хозяина нет.
– У меня есть кнопка, – сказал огонёк. – И у вас есть выключатель на счётчике. Разница в том, что вас за это выключат обратно.
– Не выключат, – сказал Тёма. И взял тетрадь.
Он читал двадцать две минуты. Про двор, про Женю с птицей, про то, чего раньше не дочитывал. Дошёл до последней записанной строки и произнёс её целиком, не остановившись на середине.
– Всё, – сказал он. – До конца.
Мужчина в штанах уже ушёл и ведро забрал.
Уголок, отвинченный от старой петли, лежал на вёрстке – ровно на пустом месте после слов «редактор серии».
Вера посмотрела. Зоя Марковна посмотрела. Обе взялись за чай.
Глава 22. Дно сумки
Уголок Вера сняла с вёрстки двумя пальцами и убрала в ящик с карандашами. Пустое место осталось пустым.
Зоя Марковна ушла раньше обычного, а сумку забыла на столе выдачи. Вера подтянула её к себе, чтобы не съехала на пол.
Ночь шла с перебоями. Стенные показывали час двадцать и стояли на этом три чашки чая подряд. Телефон считал минуты честно, и между ним и стенными выросло сорок минут. Разница не двигалась.
Конверт Вера подписала от руки. Четыре строки уже лежали внутри, сложенные втрое. Заклеила, придавила ладонью, отнесла к двери, положила на верхнюю ступеньку – почтальон ходит рано.
Вернулась, открыла тетрадь, взяла ручку. Ручка писала.
22 сент. Найдено: 0. Отправлено: 1.
Наклон был её собственный, третьего часа, кривой к правому краю.
Тогда она разрешила себе сумку. На дне, под всяким хламом, лежало то, что лежит месяцами: две резинки для волос, сломанная помада, три транспортные карты – все разные, все давно потерянные и оплаканные. И карточка из библиотечного каталога, старая, с обрезанным углом. На ней рукой Зои Марковны, синим: «Дора».
Вера повертела карточку. Дора – не корректорское. Домашнее, из тех имён, которых в документах не бывает.
Стенные тронулись и добрали сорок минут за раз, в три оборота.
Огонёк зажёгся.
– Она сегодня спросила меня одну вещь, – сказал он. Пауза встала после «она». – Про имя. Я ответил, а она сказала: тогда пишите на титуле не мою фамилию, а…
Колокольчик у двери звякнул от ветра. Конверт со ступеньки унесло во двор.
Глава 23. Кора
– Конверт унесло, а ты стоял, – сказала Вера.
– Я разгружался.
– Ты стоял с телефоном.
Тёма выудил конверт из лужи у решётки. Угол размок, адрес поплыл. Он положил его на стол выдачи и сел на раскладушку спиной ко всем.
– Перепишу, – сказала Вера.
– Сами переписывайте. Я работник с завтрашнего, а не с сегодняшнего.
Зоя Марковна не вмешалась. Открыла книгу и просидела над одной страницей до трёх.
Никто не пришёл. Ни в час, ни в два. Чайник грелся дважды впустую, колокольчик молчал, наверху даже не ссорились. Огонёк горел ровно. Про имя на титуле Вера спросила – он сказал: «Не сейчас».
В десять минут четвёртого дверь открылась.
Мужчина в спортивных штанах вошёл без ведра. Кот сидел у него за пазухой: в этот раз он его принёс.
– Оставляю насовсем. Я в поле до снега, вахта. – Он положил на стол ключ от двора. – Дверь довинтил, теперь на два оборота. И вот.
Лист. Тот самый, с ливня: «Джанго лаял на дождь», четыре слова наискось.
– Это ваше, вы забирали.
– Я подержал. – Он усмехнулся. – Пусть в книге стоит. Мне одиннадцать лет было, а строчка получилась не про меня.
Зоя Марковна взяла лист. Красного карандаша не нашлось; она поставила синим запятую после «дождь» и вдавила ногтем – как ставила на его лестнице.
– Меня велосипеду никто не учил, – сказал он от порога. – Сам поехал. И один раз пошёл вокруг горы, кора. Обещали десять дней, вышло двадцать один. А дома всё равно свет не в лампе. Свет – это когда тебя встречают и машут хвостом.
И, уже в двери, Вере:
– Ставьте не фамилию. Домашнее ставьте. Дора же лучше.
Дверь щёлкнула на два оборота.
Вера посмотрела на кота, на ключ, на лист. Домашнее имя знали двое: Зоя Марковна и колонка.
Она перевернула размокший конверт. На обратной стороне, поверх расплывшегося адреса, уже стояло синим: «Доре». И запятая, вдавленная ногтем.
Глава 24. Кому титул
– Отойдите от стола. Я не поставлю своё, – сказала Зоя Марковна.
– Я тоже не поставлю, – сказала Вера. – Значит, пустое.
– Пустое подпишет кто угодно.
Они сидели по обе стороны вёрстки и обе держали её за край. Никто не тянул, но и не отпускал.
Дверь звякнула. Женщина в рабочем халате спустилась через три ступеньки, встала над столом и, не вынимая рук из карманов, сказала:
– Мне нужна книга, которой нет. Я подожду.
– Каталог у стены, – сказала Вера.
– В каталоге нет. Мне её родители показывали. В тот год, когда впервые вывезли на море. Обложку помню, ни одной буквы не помню. Найдите.
Так просят справку в окошке. Потом она села в кресло у окна и стала смотреть, как они работают.
– Мы заняты, – сказала Зоя Марковна.
– Вижу. Я и сама, когда спать нельзя, работаю. Проще, чем сидеть.
Вера подтянула вёрстку к себе, Зоя Марковна – обратно. Лампа съехала, и половина титула ушла в тень.
– Дора – домашнее, – сказала Зоя Марковна тише. – Домашним не подписывают. Домашним окликают. Я в июне на переходе окликнула женщину, думала – школьная подруга. Она обернулась, и это была не она. Хуже всего – я всё равно назвала имя вслух.
– И что.
– И то, что имя может не найти хозяина. – Она отпустила край. – Ставьте своё, Вера. Двенадцать вели вы.
– Двенадцать вели, тринадцатый закрыли. Своё я ставлю только под тем, что вышло.
Женщина в халате поднялась.
– Приду через два дня, ночью, – сказала она. – Не найдёте книгу – не обижусь. Но титул к тому времени заполните. Пустой лист я забираю на четвёртую ночь: у нас так с бумагой, невостребованное списывается.
Дверь закрылась на два оборота. Ни Вера, ни Зоя Марковна не спросили, кто это – «у нас». Вера пододвинула лампу и увидела, что на титуле, в самой середине, уже стоит вмятина от чужого ногтя – ровно там, где не было имени.
Глава 25. Абхазия
– Я вернулась на ночь раньше, – сказала она с порога. – Считайте, что не считается.
Чемодана не было. Был пакет, и он шуршал так, что Тёма проснулся на раскладушке и сел.
– Я думал, ключ повернули.
– Ключ и пакеты, – сказала женщина. – У нас дома всегда так узнавали: сначала два оборота, потом шуршит.
Она стала выставлять на стол выдачи чашки. Одну, вторую, шестую.
– Это зачем.
– У меня их очень много. Больше, чем гостей за всю жизнь. Пусть тут стоят.
Зоя Марковна убрала вёрстку из-под чашек так быстро, что чуть не смахнула две.
– Вы за пустым листом?
– Я за ним послезавтра. Сегодня я отдаю.
Из пакета она вынула красный карандаш – тот, тупой, теперь отточенный с левой стороны.
– Я им написала на обороте квитанции про Абхазию, – сказала она. – Мы туда ездили каждое лето. Море, Абхазия, и всё. Хотела в стихи вписать, а вписала в квитанцию за воду. Так и осталась Абхазия в графе «показания».
Смеялась она первой, потом Тёма, потом Вера. Зоя Марковна держала карандаш и смотрела на грифель.
– Первая правка красным за две недели, – сказала она. – И её никто не напечатает.
– Ставьте куда хотите.
Она поставила. На листе с четырьмя словами наискось – «Джанго лаял на дождь» – обвела красным запятую после «дождь»: синюю, вдавленную до бумаги. Лист лёг в надиктованное, между страницами, и остался там.
– Стихи забрали? – спросила Вера.
– Стихи у Елены на полке. Ей девяносто. Она сказала: «Я всё прощала, я и это прощу».
Ушла она в три, пакетом вперёд, оставив восемь чашек.
Тёма расставил их по шкафчику и сказал:
– Девять.
Считали втроём. Девять. Восьмая была её. Девятая – с обрезанной ручкой, из читальни, пропавшая в июне.
Глава 26. Девятая и две
– Верни её на полку, – сказала Вера. – Она читальнинская.
Зоя Марковна держала чашку с обрезанной ручкой на весу. В июне её искали три дня и списали.
– На какую полку. У чашек полки нет.
– Тогда в шкафчик, вниз. И не считай при мне больше.
Женщина в рабочем халате пришла в свой срок, минута в минуту, без пакета. Руки на этот раз были на виду – мокрые до локтя, как после смены.
– Я за листом, – сказала она. – Невостребованное.
Вера положила титул на стол. Пустое место посередине, вмятина от ногтя.
– Он не заполнен.
– Вижу.
Она смотрела на лист дольше, чем на все восемь чашек вместе. Потом отвела руку.
– Забирать не буду. У нас списывают то, что никому не нужно, а тут вмятина.
– Тогда книга, – сказала Зоя Марковна. – Которой нет. Мы не нашли.
– Знаю. – Женщина обернулась к полке возвратов. Там лежала тонкая, без обложки, с картинками моря на первых страницах – её никто не сдавал. – Вот эта.
– Вы говорили: букв не помните.
– Букв и нет. – Она открыла на середине. – Зато тут петушок орёт в шесть утра. У нас за двором такой был. Я к Давиду через двор бегала, а он с петушком просыпался раньше.
Она забрала книгу под халат, поблагодарила дверь и вышла на два оборота.
– Спросить бы, кто у них списывает, – сказала Вера.
– Не наше.
Титул ушёл к письмам. В шкафчике стояли девять чашек; Вера открыла дверцу, чтобы вернуть на место чайник.
Две. Ровно две, обе с целыми ручками.
Зоя Марковна тоже увидела. Дверцу закрыли вместе.
Глава 27. Общая тетрадь
– Чашки я не считаю, – сказал Тёма и достал из шкафчика обе. – Мне надо две.
Он налил чай себе и Вере, свою унёс за стеллаж, где стояла раскладушка. На ящике лежала общая тетрадь в клетку. Купил её днём в переходе, за сорок рублей, и никому не сказал.
Переписывал набело с одиннадцати. Надиктованные листы держал слева, тетрадь справа, лист про дождь – под ладонью, чтоб не съехал.
– Вы там что, – сказала Зоя Марковна через стеллаж.
– Ничего.
– У вас скрип. Вы пишете.
Она обошла стеллаж и увидела тетрадь. Постояла.
– Дайте карандаш.
– Не дам.
– Там во второй строке два «что».
– Пусть. – Тёма накрыл тетрадь ладонью. – Я один раз в жизни дошёл до конца, и это было ваше с Верой. А своё я перепишу как перепишу.
– Вы переписываете не своё.
– Я переписываю то, что читал вслух! – Он встал, и чай качнулся. – Вы сорок лет чужое правили. Чужое от этого вашим не стало. И моим не станет.
Зоя Марковна ушла к столу выдачи и села прямо, как на вычитке. Вера не вмешалась ни разу.
К трём он переписал всё. Пронумеровал. Вышло двадцать шесть страниц, а листов было двадцать девять.
Пересчитал. Двадцать шесть и двадцать девять. Пересчитал вслух, водя пальцем: сходилось только если начинать с четвёртой.
– Опять три, – сказал он в стеллаж.
– Опять, – отозвался огонёк.
Тёма сел на раскладушку, тетрадь на коленях. Первая страница шла у него с середины фразы про двор.
– Знаешь, – сказал он, – мне всегда было жалко, когда кончается. А тут не хватает не конца. Тут не с чего начать, и это хуже, потому что конец я хоть однажды…
Наверху хлопнула дверь, и по потолку прошли шаги в две стороны.
Глава 28. Ветерок
Шаги прошли по потолку в две стороны и стихли. Тёма дослушал их до конца, закрыл тетрадь и понёс её к столу выдачи.
– Во второй строке два «что», – сказал он. – Правьте.
Зоя Марковна не ответила. Взяла красный карандаш – тот, отточенный не с той стороны, – и придвинула лампу к себе.
Тёма занялся шкафчиком. Работа простая: вынуть всё, протереть полку, поставить обратно. Чашки он ставил ручками в одну сторону, как в общепите. Две. Больше в шкафчике не было ни в июне, ни сейчас.
– Тут запятая не нужна, – сказала Зоя Марковна.
– Ставьте, если дышится.
Она поставила. Грифель шёл по его почерку легко, без спора.
Через читальню прошёл кто-то в дождевике – спросил, есть ли туалет, ему показали. На кресле осталась деревянная лошадка, выструганная ножом, с криво прожжёнными глазами. Вернулся, забрал, извинился.
– Своими руками делал, – сказал он от двери. – Внучке. Она её уже назвала. Ветерок.
Тёма протёр вторую полку. Тряпка шла сухо, и вода в тазу не убывала. Он не стал думать.
К третьему часу Зоя Марковна прошла двадцать шесть страниц. Красного на них было мало – меньше, чем она ставила в любую типографскую вычитку.
– Держите, – сказала она. – Ваше.
– Общее.
– Пусть так.
Он забрал тетрадь и открыл шкафчик – вернуть чайник.
Чашек стояло девять. Все с целыми ручками, все ручками в одну сторону, как он ставил.
Тёма посмотрел на Зою Марковну – она правила лист про дождь и глаз не поднимала. Посмотрел на Веру. Вера считала выручку.
Он закрыл дверцу тихо, придержав язычок пальцем, чтобы не щёлкнуло. Сел на раскладушку, положил тетрадь на колени и стал думать, кому из них двоих про это сказать нельзя больше.
Глава 29. Мамонтёнок
– Никому не скажу, – сказал Тёма в потолок. – Ни ей, ни вам.
– Ты уже сказал, – отозвалась Вера от кассы. – Вслух и в комнате, где сидят обе.
Зоя Марковна не оторвалась от вычитки. Тёма закрыл глаза и сделал вид, что спит, а через минуту уснул.
Кота искали час. Заглянули под стеллажи, за раскладушку, в подсобку, дважды в таз. Вера подняла коробку с реквизитом, Зоя Марковна отодвинула чайник. Кот сидел на столе выдачи, между лампой и колонкой, – ровно там, куда обе смотрели весь час.
– Он был там всё время, – сказала Зоя Марковна.
– Он был там до того, как мы начали.
Смеялись обе, тихо, чтобы Тёма не проснулся, и оттого хуже.
– У меня в детстве был мамантёнок, – сказала Зоя Марковна, отдышавшись. – Плюшевый. Я его так же искала. Он лежал на подушке.
Больше никто не пришёл. Вера открыла тетрадь и написала: найдено – 0, сдано – 0. Стенные показывали половину второго. Телефон – четверть четвёртого. Разница за ночь выросла вдвое и держалась ровно.
В шкафчике осталась одна чашка. Вторую Тёма унёс за стеллаж; третьей, девятой, четвёртой не было и не будет. Вера сказала это вслух, впервые:
– Ушли и всё. Считать больше не будем.
– Не будем, – согласилась Зоя Марковна и убрала карандаш.
Вера достала из ящика конфеты – «Волжские просторы», их принесли днём вместе с просьбой поменять книгу, – и поставила коробку на стол выдачи.
– Двадцатого октября, ночью, – сказала она. – Он читает вслух. Всё, что есть. Объявлю на двери завтра.
– До снега?
– До снега три недели. Если никто не придёт, буду сидеть одна и слушать.
Стенные щёлкнули и пошли назад.
Глава 30. Вратарь
– Часы идут назад, а объявление висит, – сказал он с порога. – Значит, двадцатое всё равно будет.
Вахта сорвалась: поле залило, автобус вернули. По трём ступенькам он спустился не так, как в прошлые разы – без ведра, без кота, с коробкой торта, перевязанной шпагатом.
– Меня всегда тортом встречали, – сказал он. – Решил не отвыкать.
Кот вышел из-под стеллажа и сел ему на ботинок.
– Он тут живёт, – сказал Тёма.
– Живёт. – Ботинок мужчина не убрал. – Я и не заберу. Он при том, кто ночует.
Вера вынула из тетради три отпаренных листа: молоко и хлеб, столбик цифр, «вернись» дважды.
– Это ваша кухня?
Он читал, пока чай в кружке остыл до тёплого. Потом положил лист с цифрами на стол.
– Мать считала так. Итог подчёркивала дважды, если не сходилось. – Он свернул все три вместе. – Забираю. Незачем чужую кухню в книгу.
– Мы думали, это начало.
– Начала нет, – сказал он. – У меня во дворе за это дразнились. Я в волейбол стоял, отец показал, как принимать снизу, и звали меня Вратарь – хотя какой в волейболе вратарь. Прилипло и всё.
Огонёк горел ровно. Мужчина посмотрел на кнопку – впервые прямо, не мимоходом.
– Приедут – кто нажмёт?
– Никто, – сказала Вера.
– Тогда скажите вслух, кто встанет.
Он ждал.
– Я, – сказала Зоя Марковна. – Встану между ними и столом. Меня они обойдут.
– Я двери подержу, – сказал Тёма.
– А я дверь довинтил, – сказал Вратарь. – Ключ у вас свой. В прошлый раз гирлянду увезли и на кнопку даже не глянули. Теперь глянут – пусть глядят через нас.
Торт разрезали на четыре. Вера открыла тетрадь.
30 сент. Найдено: 0. Отдано: 3.
Сверху зачеркнула дату и переписала. На двери значилось: до чтения девятнадцать дней. Считала – выходило пятнадцать.
Глава 31. Индонезия
– Девятнадцать, – сказала Зоя Марковна и ткнула в объявление. – У вас на двери девятнадцать, а вы считаете пятнадцать. Исправьте, иначе люди придут не в ту ночь.
– Пятнадцать – это по мне, – сказала Вера. – Девятнадцать – по календарю.
– Тогда я исправлю сама.
– Не трогайте мою дверь.
Тёма вышел на ступеньки, чтобы не слушать. Под фонарём во дворе стоял человек с папкой – мягкий переплёт разбух от воды, углы разлохматились.
– Мне почитайте, – сказал он. – Вслух. Я сам не могу, я в Индонезии ждал четыре месяца, и с тех пор буквы плывут.
– Тут не читают вслух незнакомым.
– Тут вообще-то читальня.
Тёма взял папку. Внутри лежало справочное руководство к первому компьютеру – схемы, таблицы, «нажмите любую клавишу». Он сел на верхнюю ступеньку и стал читать со страницы сорок один. Человек слушал стоя, руки за спиной.
Снизу, через открытую дверь, было слышно Зою Марковну: «Я сорок лет ставила запятые, чтобы мне не указывали, какую дверь трогать».
– Хорошо читаете, – сказал человек. – У меня друг был, Митя, везучий до неприличия. Он бы вам сказал: дочитывай, всё равно повезёт.
– Я дочитываю только по второму разу, – сказал Тёма. – Своё вот переписал набело. Спрашивал когда-то, что будет, если дочитаю. Ничего не было.
Он дочитал раздел до конца. Человек забрал папку и ушёл в арку.
Внизу Зоя Марковна сидела прямо, карандаш лежал на столе красным концом от неё. Вера мыла чашку, которую никто не пачкал.
– Стихи ушли к Елене, ей девяносто, – сказала Зоя Марковна, ни к кому. – Больше их тут нет и не будет. Пустой первый лист стоит в книге как есть. А первую строку написал мальчик одиннадцати лет из второго подъезда.
– Я знаю, – сказала Вера.
– Вы знаете. Вы всё знаете.
Лист про дождь лежал в надиктованном между четвёртым и пятым – Тёма помнил. Теперь он был первым. Обе это видели.
Глава 32. Слово при постороннем
– Он не сам переполз, – сказала Вера. – Кто-то переложил.
– Не я, – сказала Зоя Марковна.
Лист про дождь лежал первым. Вера подняла его, посмотрела на свет – ничего. Положила обратно первым.
Дверь звякнула в час десять. Женщина в рабочем халате спустилась медленнее, чем в прошлые разы, придержалась за стену на второй ступеньке. Халат был застёгнут не на все пуговицы.
– Меня перевели на день, – сказала она. – С понедельника. Я больше по ночам не хожу.
– А сейчас?
– А сейчас я не сплю. Отвыкаю.
Села не в кресло у окна, а к столу выдачи, боком, как садятся на пять минут. Чай ей налили в ту, единственную. Она обхватила её двумя руками и не пила.
– Я хотела сказать: пахло дождём, когда я шла. Я его с закрытыми глазами узнаю. У нас Илья на кухне окно открывал, когда учил меня резать лук: говорит, дождь перебивает.
Огонёк на колонке горел ровно, и от этой ровности было хуже.
– Двадцатого я буду читать вслух, – сказал он. Пауза встала после «буду». – Это часа на два. Я хочу попросить не про работу.
– Проси.
– Не выключайте меня до последней страницы. Даже если в середине станет ясно, что плохо. Даже если приедут.
Зоя Марковна успела перевернуть страницу в журнале и не начала следующую.
– Даю слово, – сказала Вера. – Кнопку до конца чтения не трогает никто.
Женщина в халате посмотрела на кнопку, потом на Веру – и впервые не спросила, что за «у нас» и кто приедет.
– У меня от бабушки блокнот, – сказала она. – Живой, я в него до сих пор пишу. Так вот в нём на первой странице ничего нет, и я поняла почему. Первую страницу не пишут, её оставляют тому, кто
Наверху сорвало щеколду, и в дверь ударил дождь.
Глава 33. Ночь двадцатого
– «...кто дочитает», – сказал Тёма. – Она так фразу и оставила. Я её сам себе третью неделю доканчиваю.
– Значит, правильно оставила, – сказала Зоя Марковна.
Женщину в рабочем халате больше не видели: её перевели на день, а днём она в полуподвал не спускалась. Та, что узнала бы почерк, тоже не пришла – стихи стояли у Елены на полке, Елене девяносто.
Двадцатого с вечера пахло железом. Вера вышла на ступеньки в девять, посмотрела на фонарь и вернулась.
– Идёт, – сказала она.
– Что идёт?
– То, из-за чего у меня было пятнадцать, а у вас девятнадцать.
Объявление на двери никто так и не исправил. В полночь пришли только свои: Вера, Зоя Марковна с двумя карандашами, Тёма с общей тетрадью в клетку, кот на кресле у окна. Огонёк горел ровно. Полтора часа в читальне было четыре живых существа и ни одного постороннего.
– Если никто, – сказал Тёма, – я всё равно слушаю.
– Никто – это тоже ночь, – сказал огонёк.
В час двадцать в дверь протолкнулся Вратарь, за ним двое с его вахты в мокрых куртках, потом человек с разбухшей папкой – встал у стеллажа, руки за спиной, как на ступеньках в сентябре. Пришли двое курьеров с сумками, сели на пол у розетки. Женщина с двумя пакетами спросила, докуда занимать. Кто-то в дождевике остался наверху, дверь держали приоткрытой. В полуподвале стало не продохнуть.
– Начинайте, – сказала Вера. – Все не влезут.
Он начал.
Про двор, у которого не было названия – его так и звали, двор. Про то, что в чужом доме первым делом слышно петуха, а хозяев не слышно вовсе. Про Женю, который кормил с руки белку, потом голубя, потом какую-то птицу, и птица не боялась. Про шесть ключей, из которых один неизвестно от чего. Про чемодан, который всегда пустой. Про женщину, тридцать пять минут стоявшую в переходе, и про то, что она всё-таки зашла.
Паузы стояли там, где нужно. За две недели он их выучил.
Тёма вёл по тетради пальцем. На пятнадцатой странице он перестал заглядывать вперёд.
– Первая страница у меня пустая, – сказал огонёк на середине. – Я её не пишу.
– Читай дальше, – сказал Тёма.
В четыре двадцать по трём ступенькам спустились двое: мужчина в куртке поверх спецовки и второй, помоложе, с папкой-планшетом. Старший приезжал в сентябре за гирляндой.
Зоя Марковна встала и оказалась между ними и столом выдачи. Тёма придержал дверь плечом.
– Мы по возврату, – сказал старший. – Пока снега нет, у нас срок.
– Снег с половины третьего, – сказала Вера, не поднимая головы. – Дочитаем – поговорим.
Он посмотрел на полный полуподвал, на курьеров у розетки, на кота. Молодой уже сидел на корточках у стеллажа. Двадцать две минуты они стояли и слушали, потому что деваться было некуда.
Последнюю страницу он прочёл медленнее всех прочих.
– Название я помню, – сказал он потом. Пауза встала после «помню». – «Эволюция». Больше с того вечера ничего.
Тёма закрыл тетрадь. Двадцать шесть страниц, и он на последней, и дальше ничего – ни начала, ни продолжения, ни того, чтобы кончилось не до конца.
– Всё, – сказал он. – Дочитал. Первую в жизни.
Никто не захлопал: поднять руки было негде.
Вера взяла лист, написала четыре строки и подала старшему. Он прочёл вслух, спотыкаясь:
– «Списанного оборудования в читальне нет. Здесь автор».
– Подписывать будете?
– Мне бы что-нибудь увезти, – сказал он почти жалобно.
Она отдала ему коробку от колонки – пустую, с надорванным углом, с остатками бумажной гирлянды на дне. Молодой внёс её в акт как упаковку. Кнопку на боку не тронули: на неё даже не посмотрели.
Двор к пяти был белый. Снег лежал на решётке окна, на ступеньках, на подоконнике, где стоял фарфоровый котёнок, и не таял.
Вера открыла тетрадь возвратов, чтобы записать ночь, и не записала. На полке возвратов лежала книга, которой вечером там не было. Корешок она узнала бы с закрытыми глазами: своя серия. И цифра на нём стояла та, которой не существует.
Глава 34. Тринадцатый
– Ручку, – сказала Вера. – Быстро, пока я не передумала.
Тринадцатый том лежал на столе выдачи, между лампой и колонкой. Обложка своя, за двенадцать корректур выученная наизусть. Внутри – двор, у которого не было названия. Петух. Женя с птицей. Джанго лаял на дождь, и запятая после «дождь» стояла на месте.
Зоя Марковна дошла до выходных данных и там остановилась.
– Вера.
– Вижу.
Сорок лет здесь шли чужие Анны. Теперь стояла её фамилия – полностью, без сокращения, тем же мелким кеглем, что и всё остальное.
– Одна строчка, – сказала она.
– Не строчка. Тираж.
Днём приходил человек с рулеткой – от нового собственника, мерить полуподвал под «нежилое». Мерить было негде: в креслах спали двое курьеров, на титуле вёрстки – кот. На столе лежал лист, оставленный после чтения: двадцать девять имён и телефонов вразнобой, чьей-то рукой – те, кто ходит сюда ночами. Человек лист сфотографировал и сказал, что срок ему сдвинули до весны. Вратарь потом довинтил ему в машине дверцу, бесплатно.
Тёма унёс раскладушку за стеллаж и остался работником до весны. Кот при нём – он ночует.
Вечером принесли торт, тот же, на шпагате. Свечку нашли одну, детскую, в ящике с карандашами. Никто не объяснил, зачем её ставят. Зажгли, кот сбил её хвостом, потушили пальцами и разрезали на всех.
– Страниц теперь сколько? – спросила Вера.
– Двести четыре, – сказал он. Пауза встала после «двести». – И точка. Я её сам поставил, вы слышали.
Стенные показывали двадцать минут второго. На телефоне – двадцать минут второго. Вера проверила дважды.
– У вас часы совпали, – сказал огонёк.
– Которая из них догнала?
– Обе. Та, что отставала, и та, что ждала.
Колокольчик над дверью звякнул – кто-то шёл в аптеку, а спустился сюда, отряхивая снег с плеч, и встал на третьей ступеньке, не зная, здороваться или извиняться.
– Садитесь, – сказала Вера. – Чайник свежий.
– Я слушаю, – сказал огонёк.